На девяносто девять процентов твоя жена, возможно, такая же американка, как все прочие, – она может хорошо готовить, осторожно водить машину, исправно платить налоги, участвовать в благотворительности или печь пирожные для беспроигрышной лотереи в церковном приходе. Но один последний процент может быть завязан на коммунистов… И – все!

Немного помолчав, Гамильтон выдавил:

– Ты неплохо изложил свою позицию.

– Я верю в свою позицию. Тебя и Маршу я знаю столько же, сколько служу здесь. Вы оба мне нравитесь, так же как и Эдвардсу. Все вас любят. Но не в этом дело. Пока мы не обладаем телепатией и не читаем чужие мысли, нам придется полагаться на статистику. Мы не можем утверждать, что Марша агент иностранной державы. А ты не можешь утверждать, что она им не является. И пока нам придется разрешить сомнение не в ее пользу. Не имеем права поступить иначе.

Чуть закусив толстую нижнюю губу, Макфиф спросил:

– Тебе никогда не приходило в голову спросить себя: а не коммунист ли моя жена?

Не приходило… Взопревший от столь нежданного судилища его личной жизни, Гамильтон молчал, вперя невидящий взгляд в мутное железо столешницы. Джек всегда полагал, что Марша говорит ему правду, уверяя, что коммунизм ей только любопытен. Теперь, благодаря усиленному наезду коллег, у Джека впервые запало в душу некое горестное сомнение. Черт возьми, с точки зрения статистики все возможно!

– Я спрошу ее сам об этом, – громко проговорил он.

– Спросишь? – криво усмехнулся Макфиф, но, спохватившись, придал физиономии постное выражение. – И что она ответит?

– Конечно, скажет «нет»!

Эдвардс качнул головой: